Модернистская литература, абсент, немое кино, теория и практика фланирования, легендарный диссидент, Александрплац и скрипичный квартет.

Есть люди, которым везёт, а есть люди, которым везёт по-крупному. Я явно из вторых: уже в который раз добрые люди из проекта «Эшколот» дали мне возможность попрактиковать один из моих любимых видов туризма — съездить на фестиваль медленного чтения. Город — Берлин, тема — еврейский модернизм в Веймарской Германии; кто бы не захотел?

Модернизм в литературе
Идея медленного чтения позволяет считать текстом что угодно — литературу, музыку, кино, фото, города. В фестивалях, в которых мне повезло участвовать, соотношение разных видов «текстов» было очень разным. На нынешнем тексты в их привычном понимании были, пожалуй, в центре внимания: целых два мини-курса, то есть серии лекций.

Один, про модернистских авторов, писавших на идиш, читал профессор Марк Каплан — как он сам про себя шутил, «стереотипный американский еврей». Обаятельный и бодрый лектор, учёный невероятного кругозора и начитанности, человек блестящего владения родным языком и роскошного чувства юмора, в общем, он меня покорил совершенно. Он, оказывается, про таких авторов написал целую книгу, а нам устроил «предпремьерный показ», то есть краткий пересказ. Книгу я постараюсь не забыть через годик купить, но слушать основные идеи непосредственно в исполнении автора — бесценно. Особенно учитывая, что исполнение, как уже сказано, было блестящим.

Профессор Каплан рассказал нам кратко о том, что, о чём и на каких языках в принципе писали еврейские авторы межвоенного периода. Основным содержанием курса стали судьбы и творчество трёх писателей: Довида Бергельсона, Дер Нистера и Мойше Кульбака. В лучших традициях медленного чтения мы разбирали по одному из коротких рассказов каждого из авторов, погружаясь в контекст, узнавая о смыслах, ища параллели и отличия.

Среди идей, которые меня особенно зацепили, была такая: Берлин, хоть и признавался большим и важным городом межвоенного периода, не считался и не ощущался условной «культурной столицей мира»; скорее он был некоторой перевалочной станцией, а лидировали в то время Ленинград и Голливуд.
Или вот ещё прекрасная цитата: politics to ideology is what sexuality is to pornography.

Другой мини-курс читала переводчик Татьяна Баскакова, и был он посвящён целиком и полностью Альфреду Дёблину — немецкому писателю еврейского происхождения. Первый из семинаров мы посвятили его самой известной книге, «Берлин Александрплац»; второй— образу Берлина как Вавилона в романах «Берлин Александрплац» и «Горы моря и гиганты»; третий — так называемому дёблинизму и в целом особенностям творчества писателя. Будучи переводчиком, в том числе двух книг Дёблина, Татьяна много рассказывала о тонкостях перевода; после редактирования нескольких книг за прошлый год мне это было, конечно, страшно интересно, хоть я и не знаю немецкого.

Модернизм в кинематографе
Ещё один мини-курс читал профессор Франк Штерн — историк и киновед. Под его руководством мы изучали кинематограф Веймарского Берлина, который по ряду причин был в заметной степени еврейским. Собственно, об этих причинах, в числе прочего, и рассказывал профессор Штерн.

Например, он провёл интересную аналогию между свитками как традиционной формой передачи знания в еврейской культуре и кинолентой: и то, и другое надо раскатывать, чтобы открыть, и то, и другое надо освещать, чтобы получать доступ к содержимому, и то, и другое просвещает. Он также объяснял, что молодым евреям во многие профессии в то время ход был заказан, поэтому они волей-неволей исследовали новые сферы и занятия. Ещё он рассказывал, что религиозные евреи тоже изучали кинематографию, потому что были готовы использовать для передачи информации любые инструменты, в том числе светские.

Второе занятие курса было посвящено творчеству Эрнста Любича и его роли в веймарском и голливудском кинематографе. С точки зрения личностей режиссёров, говорит профессор Штерн, кино времён Веймарской республики и «золотая эра» Голливуда очень близки по простой причине: немецкие киноделы уезжали в Америку и продолжали карьеру там. По его словам, именно Любич был первым, кто осознал всю силу и важность режиссёра в кино.

После этого нас ждал подарок: мы отправились в легендарный кинотеатр «Вавилон» смотреть фильмы Любича. Кинотеатр плотно связан с его именем, в большом зале даже «сидит» «Любич», но мы его не увидели, потому что смотрели в малом. Здание — исторический памятник, поразительно, как оно сохранилось. Первый фильм, Schuhpalast Pinkus (Обувной дворец Пинкуса, 1916), нам даже показывали с настоящей плёнки, со сменой бобин и выравниванием экрана; второй, Die Puppe (Кукла, 1919), был оцифрован, но очень бережно, так что впечатление, извините за выражение, вполне аутентичное. А ещё нам играл настоящий тапёр!

«Кукла», кстати, произвела на меня неизгладимое впечатление: это первый сюрреалистский фильм, в одной из ролей закономерно Дали, гомерически смешной, а ещё ужасно любопытно наблюдать декорации и, извините за выражение, спецэффекты того времени. Для аудитории того времени он оказался слишком уж продвинутым и экспериментальным, так что это такой артхаус, пожалуй.

Ещё две лекции профессора Штерна были не менее интересны. Одна — про то, как еврейская культура и образ жизни постепенно проникали на экраны, и вот уже происхождение героини не выдаёт ничего, кроме мелком показанной меноры на каминной полке. А начинали со стереотипных образов! Другая — о том, как кинематограф вносил свой вклад в борьбу с антисемитизмом. Среди них, например, фильм «Жёлтый билет» (Der Gelbe Schein, англ.The Yellow Ticket или The Devil’s Pawn) с Полой Негри.
Среди прочего, профессор Штерн провёл интересную аналогию между Любичем и Вуди Алленом — и в режисёрской, и в актёрской их ипостаси. Надо бы собрать об этом больше данных, в смысле, посмотреть того и другого.

Город как текст
Ещё один текст, который у нас была возможность вдумчиво изучить, — это, конечно, сам Берлин. В первый же вечер мы отправились фланировать по городу в случайно составленных группах по специально для нас составленным маршрутам. 

На первой трети пути мы так прониклись духом фланёрства и дрифта, что поддались напрыгнувшему на нас бару, после чего за реку не пошли, а пошли к Бранденбургским воротам сразу на последнюю треть. Отлично провели время, записывая звуки города, делая фотографии и заметки и болтая о чём попало. Разного рода заметки, кстати, были нашим заданием, и теперь из них соберут нечто вроде электронного мультимедийного журнала — следим за новостями.

А следующие три дня мы гуляли по Берлину с Татьяной Баскаковой — это были литературные прогулки, так или иначе связанные с Альфредом Дёблином и его книгами. Город, конечно, был сильно разрушен и перестроен, но кое-что можно увидеть и сегодня, а остальное дорисовать в воображении, зная, где оно находилось.

На сдачу
Программа фестиваля стала своеобразным мостом между двумя лекциями — открывающей и завершающей.

Вводную лекцию в первый день читала историк Гертруд Пикхан. Она рассказывала о волне миграции, накрывшей Германию после Первой мировой и распада Российской империи, о том, сколько в Берлине жило евреев, как было устроено и из кого состояло еврейское население, на каких языках говорили, как участвовали в социальной и культурной жизни — и о том, как волны иммиграции двадцатых годов превратились в волны эмиграции в тридцатых, пока наконец к 1938 большинство евреев не покинули страну.

Логическим, пусть и не фактическим завершением фестиваля стало выступление Натана Щаранского, да, того самого; не скажу лекция, потому что он очень много отвечал на вопросы из зала. Щаранский, конечно, рассказал многократно отточенные истории вроде байки о том, как при попытке пересечь границу ГДР и ФРГ во время своего освобождения прыжком он чуть не остался без штанов, потому что лопнула державшая их верёвка, ведь при переодевании в гражданское в тюрьме ремня ему не дали; но рассказывает он их и правда хорошо, а заметная доля самоиронии не даёт этим анекдотам забронзоветь. Его много спрашивали и о его заключении, и о политической карьере, и о современной политике Израиля, России и США. Получился живой и интересный разговор. Запись, кстати, уже выложили

И интересное ощущение: мы будто на быстрой перемотке просмотрели историю Берлина последних ста лет —от либерального, свободного города эпохи Веймарской республики через фашизм, войну и разделение к одному из самых толерантных городов современности, в котором бывший диссидент, спасшийся из СССР через Германию в Израиль, рассказывает нескольким десяткам людей, интересующихся еврейской культурой, про Сахарова, тюрьму, Тору, Палестинские территории и шаббатние автобусы (он, кстати, оказался абсолютно прав, в Тель-Авиве их как раз запустили в ноябре).

Остаётся упомянуть два вечерних мероприятия, оба в своём роде уникальны. В один из вечеров мы отправились дегустировать абсент, налитый по всем правилам любителями этого напитка под их же рассказы об его истории, происхождении, правилах употребления и богемном имидже. Выяснилось, что я не так уж не выношу анис, как мне казалось =) Важно! Абсент не пьют чистым! Надо очень-очень медленно добавить в него воды и льда и пить часа два-три.

В другой оказались в сквоте — галерее, устроенной в здании бывшего приюта для бездомных, чтобы послушать произведения композиторов-модернистов еврейского происхождения. Не в обиду им будь сказано, любопытно, но огромного впечатления не производит; а вот сочинение руководителя квартета Хачатура Канаяна проникло мне в самую душу и там осталось.

Что дальше
Из всех фестивалей, на которых мне повезло побывать, именно берлинский, пожалуй, произвёл на меня самое глубокое впечатление в смысле желания продолжить исследовать тему. Очень хочется прочитать-таки «Берлин Александрплац» Дёблина. Очень хочется поподробнее познакомиться с произведениями Довида Бергельсона, Дер Нистера и Мойше Кульбака, а может, и других. Очень хочется устроить себе ретроспективу фильмов Любича и пройтись по спискам профессора Штерна с именами и названиями.

И очень хочется опять в Берлин.